Золотой цветок – одолень - Владилен Иванович Машковцев

с Артамоновым и моего Сеньку хотели зацапать, но я не позволил, – похвастался Голицын.

– Так, так! – вперился Михаил Федорович в подьячего. – А этого блаженного ты пытал за какие вины? За что ты его убил?

– Это ж с паперти Ермолай! Он, говорят, обучил ворону нехорошим словам. Он кричал, будто царь того… не совсем умный, можно сказать. Да ить вы сами слыхали. Хулы возводил.

– Так он же юродивый! Все дурачки ругают царей испокон веков. И никто их не казнит! Я повелю тебя, Аверя, четвертовать – за глупость! Твоя ретивость и верноподданность хуже вредительства! Что скажут обо мне люди? Скажет народ, что царь пытает и казнит юродивых!

«Сам ведь указал схватить дурачка!» – вспомнил Голицын.

– Помилуй мя, великий государь! – распластался Аверя.

– Не ползай, червь! Ответь, кто позволил тебе заковать сего казака, посла Яика?

– Дьяк Артамонов повелел! Я был против! Но Артамонов нашел медную пулю, коей убит Тулупов… Да и князь Пожарский повелел схватить его!

– Что за бред? Какая медная пуля? Какой Тулупов? – негодовал Михаил Федорович. – За что ты его повелел пытать, Дмитрий Михайлович?

– Схватить я его повелел, но не ведал, что он мне знаком! – смутился Пожарский.

Государь смотрел на себя как бы со стороны. И видел деятеля справедливости, мудреца, доброго человека, великого заступника для сирых и угнетенных.

– В чем тебя обвиняют? – участливо подошел он к Хорунжему.

– Я застрелил дьяка.

– Они так говорят? Или ты действительно убил?

– Я убил дьяка Тулупова.

– До смерти? – спросил царь, отступая.

– До смерти.

– Тулупов у нас был в Астрахани, – подсказал Пожарский.

– Почему же ты убил дьяка? – нахмурился государь.

– Дьяк запытал нашего есаула, Тимофея Смеющева.

– Ах, да! Помню! Мне говорил об этом батюшка Лаврентий. Я накажу сурово воеводу за своеволие. Но ты впредь будь благоразумным. Токмо я вправе судить своих рабов, своих дьяков. Поелику я государь!

– Князь Пожарский пожаловал ему когда-то золотой шелом, – ехидно ветрел Долгорукий.

– Сие было! – подтвердил Пожарский. – Мы вместе с ним поляков били.

– Отпустите его и одарите богато из моей казны за обиды, – повернулся царь к выходу, перешагнув через голову распростертого на полу Авери.

– Чем облагодетельствовать? – улыбнулся весело Федор Лихачев.

– Золотой саблей, перстнем и шубой, – расщедрился государь.

«За Яик можно дать и поболе», – отметил про себя дьяк посольского приказа.

Рыжий верзила высвободил Хорунжего. Шереметьев взял на руки истерзанного Бориску и пошел к выходу, где стояли кошевки.

– Завтра на охоту, бояре! – напомнил царь, направляясь к своим палатам.

…Федор Лихачев поехал к лекарю, где лежали Меркульев и Артамонов. Толстогубый немец поклонился важно знатному гостю:

– Добро пошаловать!

– Как дела?

– Меркульев есть бред, но опасность миновал! Артамонов есть ясный ум. К нему есть хождение подручный. Я неможно их удержать. А вам кто есть нужен? Меркульев?

– Мне потребен Артамонов.

– У нем есть подьячий Аверья.

– Неужели Аверя?

Лихачев сбросил шубу на руки молчаливой прислуге, решительно прошел в светлицу лекаря. Аверя вскочил, попятился.

– Пшел вон отсюда, костолом, – брезгливо сморщился Лихачев.

Подьячий выскользнул за дверь. Артамонов дернул уголками губ, закрыл устало глаза.

– Мне все известно.

– Винюсь, Ионыч. Сие я натворил. И отец Лаврентий.

– Вы хоть ведаете, что сотворили?

– Защитили безвинных. Спасли Хорунжего посла казацкого Яика.

– Но вы раскрыли дозорщика моего. Теперь казаки разорвут писаря. Я не успею подать ему знак о побеге.

– Какого писаря, Ионыч? Тебе плохо?

– Эх, Федор! Я не лезу в твою квашню. Почему вы в мою полезли? Вы допрашивали Аверю при Хорунжем и юнце. Вы огласили имя моего дозорщика!

– Да, да! Какой-то там Матвей Москвитин…

– Москвин!

– Пущай так: Москвин. Он передал иконку отцу Лаврентию, но ведь царь не тянул за язык попа. Попик сам проболтался. Мог бы и промолчать…

– Отец Лаврентий не знал, что везет иконку с тайником от дозорщика.

– Не пойму ухитрительные тонкости. Пущай Хорунжий проведал имя твоего дозорщика. Но есаул в Москве! Как он свяжется с Яиком? Ты придержи посольство на две-три недели. А своих людей на Яик пошли раньше…

– У тебя все так просто, Федор. Да пока мы здесь размышляем с тобой, на Яик уже, наверно, летит весточка.

– Мне ведомо, что вестовые соколы у них изъяты. Уж не сорока ли на хвосте понесет новость?

– И сорока-белобока может, – ответил серьезно Артамонов.

– Выкрутишься. А я к тебе по другому делу, Ионыч.

– Говори, Федор.

– Твои люди обложили в Москве толмача Охрима и Остапа Сороку.

– Да, воров укрывает князь Голицын. Охрим жил и у Авраамия Палицына в посаде. Но мы разбойников возьмем.

– Не трожь их, Ионыч. Выпусти из Москвы.

– Но они ограбили Шереметьева.

– Знаю, Ионыч.

– Почему же я должен выпустить разбойников?

– Возьмешь их позднее. Когда-нибудь!

– А теперь?

– Они увезут оружие в Запорожье Тарасу Трясиле. А нам выгодно усилить восстание супротив поляков. Чуешь, какие силы потребуются ляхам для борьбы с мятежом? Они ослабнут на границе с нами, уведут полки на войну с чубатыми запорожцами. И открою тебе тайну: мы, под нажимом бояр, заключили договор с Мурад-султаном! Обрушимся вместе с турками на Очаков. Атаман дончаков Наум Васильев скоро получит указ о выступлении в поход. Поляки сегодня – наши враги заглавные!

– Но так мы никогда не изничтожим разбой.

– Каждому овощу свое время.

– А как быть, Федор, с утайной казной Яика? Государь молвил при боярах, что золото принадлежит казацкому войску. Я так его понял.

– Ты все понимаешь слишком прямо, Ионыч. К захвату казны готовься, но молчи.

Цветь тридцать девятая

Чалый дышал трудно, ецкал в утробе селезенкой, не верил копытом в запоздалый апрельский наст. И не мог понять конь хозяина: в какую сторону ему ехать надобно. А Ермошка опустил поводья, закрыл глаза от радости и весеннего, бьющего в лицо солнца. Пушистые попрыгуньи-белки верещали и бросались огрызками сосновых шишек. Над головой металась и трещала сорока. За покрытым льдом притоком реки раздавались пронзительные крики царского выжлятника, свист загонщиков, ржанье коней. Князь Голицын остался где-то слева, в осиннике.

– Обойдется и без оруженосца, – усмехнулся издевательски Ермошка, потирая пальцами свой черный камушек с белым крестиком.

Набатные удары колотушками по медным жаровням и барабанам, выстрелы и крики становились все приглушеннее, а вскоре и вовсе пропали. Ермошка сиял, ибо жилось хорошо. Меркульев пришел в себя, выздоравливает. Бориска вообще не очень пострадал. Ободрали его плетью в сыске, вырвали кожи клок кузнечными клещами, но кости целы! Хорунжий ходил по Москве в шубе собольей, с царской золотой саблей. А в Ермошкину мошну сами деньги падали! Вчера князь Голицын попросил Ермошку вымазать дегтем ворота в усадьбе Милославских.

– Одарю цесарским ефимком, – заговорщицки подмигнул князь.

– За один золотой не согласен, – отрицательно замотал головой Ермошка.

– Ты, однако, обнаглел…

– Нет, княже! Усадьба борзо охраняется. Псы там презлючие. Да и Манька Милославская безвинна. Мы поклеп возведем на нее дегтем. Грех приму на душу.

– Ну, хорошо! Я дам три золотых. И возьму тебя на царскую охоту. Ты ж царя еще не видел. Живого царя покажу!

– И за три дуката не пойду мазать честные ворота. Давайте пять золотых.

– Живодер! Ты никогда не попадешь в рай! – возмутился Голицын, но раскошелился.

Вражда между Голицыными и Милославскими Ермошку не интересовала. Пущай пакостят друг другу. Ворота дегтем он измарал